Охотничьи дачи

Медвежий капкан делается всегда гораздо тяжелее волчьего и весит здесь не менее 30 ф., а иногда и вдвое более; пружина его должна быть как можно сильнее, так как медведь иногда ухитря­ется вытащить лапу или же ломает пружину. Несмотря на тяжесть капкана, зверь уходит очень далеко. Особенно когда попадает пере­днею лапою: тогда нередко некоторое пространство он проходит, приподнявшись на дыбы; по этой причине к снасти почти всегда прикрепляется крепкая цепь с сучковатой чуркой около пуда веса и вершка 3—4 в отрубе, которая задерживает медведя, не дает ему ходу, как говорится, и гораздо скорее утомляет его. Это видно из того, что он очень часто пьет*, ложится в воду и иногда даже опи­вается: цепь, сучки и сама чурка беспрестанно задевают за малей­шие неровности, деревья, кусты и камни; под конец медведь прихо­дит в такое изнеможение, что не в состоянии двинуться с места и некоторое время отдыхает, пока не соберется с новыми силами, чтобы не только несколько суток, но и несколько часов погулять по лесу с такими тормозами: большею частию настигают его не ранее, как на следующие сутки. Случается иногда, что медведь отпарывает ногу; это бывает, впрочем, только когда пружина захватит последнюю у самого сустава: охотники говорят, что у него сухожилие очень слабо и легко пересекается. Затем медведю уже не стоит большого труда избавиться от невольной ноши, и он отматывает ногу сам или отрывает ее, зацепив капканом.
Медведь, попавший в капкан, выслеживается собаками; без собак успех охоты весьма сомнителен и нередко случается, что охотник, проходив за зверем несколько суток по снегу, все-таки, в конце концов теряет его след и бывает вынужден возвратиться домой, а медведь достается в добычу другим охотникам, которые, впрочем, всегда возвращают капкан владельцу. Собаки, завидев или заслышав медведя, начинают лаять и, настигнув без особого труда измученного зверя, останавливают его своим обычным маневром и держат в осадном положении до тех пор, пока не подой­дет охотник; при виде последнего медведь обыкновенно бросается вперед, снова останавливается собаками и наконец попадает под меткую пулю промышленника. Из этого видно, что капканная охота на медведя, хотя сравнительно и несколько безопаснее, в сущности, немного отличается от добывания медведя в берлоге, а потому щекотливость богословских охотников не совсем понятна. Медведь все-таки убивается «не без некоторого риску со стороны охотника и капканная ловля все-таки не может идти в параллель с ловлею медведей ямами и другими ловушками, в которых медведя убивают как теленка. Заметим еще, что собаки всегда лают на мед­ведя совсем иначе, как на другого зверя, и как-то робко, «со слеза­ми», как выражаются промышленники.
Медведи, как известно, доживают до глубокой старости, но на Урале они редко достигают преклонных лет и гораздо раньше того времени, как у них притупятся зубы и когти, делаются добычей охотников. Года медведя последние узнают по почкам, все охотники в один голос утверждают, что примета эта совершенно верна (!) и отно­сится не только к медведю, но и ко многим другим зверям, но здесь не имеет уже такой точности. Самым старым медведям, убитым на Урале, нас­читывали до пятидесяти лет; все они отличались огромной величи­ной, но были еще в полной силе и не имели малейших признаков старости. Филипп Уфалейский насчитывал самому большому мед­ведю, весившему 30 пудов, расстояние между ушами (ширина лба) которого равнялась целому аршину, а длина шкуры четырем с половиною аршинам, только 47 лет.
Охота за медведем доставляет, смотря по времени добычи, весьма значительные выгоды, так что почти одна хорошая черно-бурая лисица превосходит его в этом отношении. Дело в том, что кроме шкуры и нередко огромного количества сала идет в продажу или для собственного употребления и мясо медведя; богословские зверопромышленники славятся своим умением изготовлять мед­вежьи окорока; в Южном Урале охотники обыкновенно продают медвежатину, при случае довольно выгодно, а сами в пищу ее не употребляют; единственным исключением в этом последнем отно­шении был тот каслинский охотник, о котором мы уже упоминали в очерках Каслинского Урала и кото­рый жил в избушке на Булдыме, ходил на медведя с рогатиной и всегда в одиночку и отличался необыкновенной силой, так что однажды убил медведя одним ударом топора.
Шкура имеет, впрочем, различную ценность, смотря по време­ни, когда медведь добыт, и по своему качеству. Летняя линючая шкура (в июне и июле) почти ничего не стоит, весенняя ценится от шкура медведя, убитого в августе, несколько дороже, в октябре же и позднее, когда медведь имеет самую лучшую шерсть, шкура ценится  дороже всего.  Такую ценность имеют, впрочем, только черные хребтовые медведи, а чем медведь рыжеватее, тем он дешевле; само собою разумеется, что цена шкуры много зависит при этом от величины ее. Большая часть медвежьих шкур про­дается местным купцам, которые привозят их в большом количе­стве на Ирбитскую ярмарку и перепродают там московским тор­говцам с большим барышом.
Количество медведей, убиваемых во всех уездах Пермской губернии, весьма значительно, и, без всякого сомнения, их следует считать сотнями. В одних окрестностях Богословского завода и в настоящее время каждую зиму добывается около сорока медведей, а это, собственно говоря, весьма небольшой уголок Северного Урала: остаются еще почти весь Верхотурский, Соликамский и Чердынский уезды, не считая южной половины губерний, где, впрочем, количество убиваемых медведей сравнительно нич­тожно.
Что касается медвежьего жира, то количество его, а вместе и выгоды бывают значительны, только когда медведь убит осенью или в начале зимы; весной медведь худ донельзя, и сало остается большею частию на одних внутренностях; затем, как известно, вскоре начинается линька и течка, и медведи тоже никогда не бывают жирны в это время; они начинают нагуливать сало не ранее конца июля; в сентябре отъевшийся медведь дает обыкно­венно по нескольку пудов сала, большею частью 2—3 пуда, но нередко гораздо более; в некоторых исключительных случаях вынимается даже более шести пудов. Василий Крючок убил одна­жды большого медведя, задравшего двенадцать лошадей, который так отъелся, что шкура его оказалась никуда не годною, с редкою и жесткою, как свиная щетина, шерстью; весь он был, так сказать, пропитан насквозь салом, которого оказалось 6 пудов 30 фунтов.